Версия для печати

Интервью о науке

 

Я   стал  историком  и  остаюсь  таковым,  хотя  в последние  два  десятилетия  интерес  к  этническому фактору в истории привел меня в другую дисциплину — этнологию или социально-культурную антропологию. Мои ­первые  работы, как и обе диссертации, были написаны ­по  ранней  североамериканской истории,  точнее,  по­ истории  Канады  в период английского  колониального ­господства. В аспирантуре моим научным руководителем­ был  ныне покойный академик А.Л. Нарочницкий. Он был­ первоклассным ученым, большим эрудитом и  поборником­ строгого   академизма  (“Писать  надо,  как   было”;­ “Хорошая  работа  по  истории  —  это  когда   можно­ доверять  хотя бы половине сносок”).  “Я  вместе  со­ своим  учеником изучал историю Канады”, — сказал  он­ на    банкете   после   моей   защиты   кандидатской­ диссертации.  Он был прав в том, что  давал  свободу­ выбора и интерпретации, и даже не стал настаивать на­ включении в мой текст ссылок на В.И. Ленина.­   Хотя  я  закончил аспирантуру при МГПИ имени  В.И.­ Ленина,   у  меня  сохранялись  связи  с  Институтом­ всеобщей  истории АН СССР, где сектором Истории  США­ руководил  Г.Н.  Севостьянов,  привлекавший  меня  к­ написанию   секторальных   трудов   и    статей    в­ “Американский  ежегодник”. Большое влияние  на  меня­ оказал Н.Н. Болховитинов, ныне тоже академик,  труды­ которого   по   истории  США  и  русско-американским­ отношениям широко известны в мире.­   После  нескольких лет преподавательской  работы  в­ Магаданском педагогическом институте, куда  я  сразу­ уехал  после  окончания МГУ, и затем аспирантуры,  я­ вернулся  в Москву и был принят на работу в Институт­ всеобщей  истории  в сектор Истории  США  и  Канады.­ Почти 5-летний срок работы на Крайнем Севере, в  том­числе  в  должности  декана историко-филологического­ факультета   пединститута,  дали  многое   в   плане­ расширения  профессионального кругозора и  жизненной­ социализации.   Достаточно   сказать,   что    моими­ коллегами-друзьями  по работе в Магадане  были  ныне­известный   историк-романист  Вольдемар  Балязин   и­ нынешний  редактор  журнала  “Pro  et  Contra”  М.П.­ Павлова-Сильванская. А еще была работа со студентами­ из числа представителей малочисленных народов Севера­ и   из   Якутии,  что  зародило  интерес   к   живой­ этнографии, а точнее, к культурному многообразию.­   В   Институте   всеобщей  истории   я   проработал­ несколько  лет,  и  в 1976 г. академик  Е.М.  Жуков,­ который   был  директором  института  и  академиком-­ секретарем Отделения истории АН СССР, пригласил меня­ на работу Ученым секретарем Отделения истории. Почти­ шесть  лет  были  отданы этой достаточно  интересной­ административной   работе  в   аппарате   Президиума­академии, хотя занятия исследовательской работой  по­ истории Канады мною не прекращались, и в 1979  г.  я­ защитил  в  Институте  всеобщей  истории  докторскую­диссертацию  по вышедшей монографии “Освободительное­ движение в колониальной Канаде”. Работа с академиком­ Жуковым,  а  после  его смерти — с академиками  Б.Б.­Пиотровским  и С.Л. Тихвинским, которые  возглавляли­ Отделение  истории,  а  также  общение  со   многими­ выдающимися  советскими историками и причастность  к­организационно-координационной  работе   в   области­ исторических  наук  помогали моему профессиональному­ становлению как ученого-историка. Мною была написана­ общая  “История  Канады” и работа науковедческого  и­ историографического характера “История и историки  в­ США”.­   В  те  же  годы  к моим интересам добавляются  два­ новых  направления: это сотрудничество с  академиком­ И.Д. Ковальченко в области применения количественных­методов  в  истории и история американских индейцев.­ Первое  не  вылилось в какие-то собственные  научные­ разработки   и   ограничилось   работой   в   рамках­ совместной советско-американской комиссии по  данной­ проблеме:     организации    серии     международных­ симпозиумов и двух коллективных монографий советских­ и американских историков. Тем не менее, знакомство с­ проблематикой  и  учеными, занимающимися  проблемами­ социальной  и  аграрной  истории  (в   США   —   это­ получивший позднее Нобелевскую премию Роберт Фогель,­ Теодор  Рабб,  Чарлз Тилли, Натали  Зеймон-Дэвис;  в­СССР  —  В.З. Дробижев, Л.В. Милов, Б.Н.  Миронов  и­ др.),  усилило  мой  интерес к методу  исторического­ исследования   и   к   общетеоретическим    вопросам­ социальной эволюции.­   С  1982 г. по приглашению академика Ю.В. Бромлея я­ перешел на работу в Институт этнографии АН СССР, где­ был  избран  заведующим  сектором  народов  Америки,­ когда-то   возглавлявшийся  ученицей  Ф.   Боаса   и­ замечательной    исследовательницей     американских­ индейцев  Ю.П. Аверкиевой, а затем краткое  время  —­ членом-корреспондентом  АН СССР  И.Р.  Григулевичем.­ Это   был  нелегкий  переход  фактически  в   другую­ дисциплину  и  в  другое  академическое  сообщество,­ имевшее    собственные   традиции    и    личностно-­ профессиональные  связи, которые строятся  годами  в­ ходе   совместных   этнографических   экспедиций   и­ совместного  научного труда. Я с удовольствием  стал­ осваивать   этнографический  метод  исследования   и­ теоретико-методологическую    базу     отечественной­ этнографии,  занимаясь изучением  североамериканских­ индейцев и других этнических проблем США и Канады. В­ 1980-е гг., несмотря на существовавшие ограничения в­ зарубежных  поездках, мне удалось  провести  полевые­ исследования во многих регионах и общинах этих  двух­ стран   (Гавайские   острова,  Аляска,   Калифорния,­ Британская  Колумбия,  Квебек,  канадская   Арктика,­ район Великих озер и др.). Совместно с коллегами  по­ институту  были  написаны две  книги  о  современном­ положении  коренного населения Северной  Америки,  а­ также было положено начало регулярным симпозиумам по­ проблемам   индианистики   (вышло   пять   сборником­материалов симпозиумов под моей редакцией).­   В  институте  я нашел поддержку со стороны  многих­ выдающихся  специалистов: ныне  покойного  академика­ В.П. Алексеева, члена-корреспондента С.А. Арутюнова,­ профессора  С.И.  Брука  и, конечно,  Ю.В.  Бромлея.­Исповедуя своего рода методологический индивидуализм­ и предрасположенность к научным инновациям, я всегда­ считал   одним  из  принципов  научной  деятельности­ внимание   к  вопросам  научной  преемственности   и­ воздание  должного  вкладу  в  науку  представителей­ старшего поколения. Именно по этой причине я  провел­ серию      разговоров-интервью     с     выдающимися­ представителями   отечественной   этнологии    (Л.П.­ Потапов,  Т.И. Жданко, С.И. Брук, К.В. Чистов,  Е.П.­ Бусыгин),  ко-то-рую  намерен завершить  изданием  в­ ближайшем  будущем отдельной книги. Эти  интервью  —­ своего   рода   попытка   саморефлексии   в   рамках­ собственной  дисциплины,  если  хотите,   этнография­ этнографии.  Этим  же интересом продиктована  и  моя­ работа  во  главе редколлегии серии “Этнографическая­ бибилиотека”,      выпустившей      ряд       хорошо­откомментированных  трудов  классиков  зарубежной  и­ отечественной антропологии и этнологии.­   К  концу  1880-х  годов мною был накоплен  большой­ материал  для  монографии по проблемам  современного­ статуса коренного населения Американского Севера, но­ написать этот труд не удалось. Виной тому сама жизнь­ —  события в собственной стране стали более важны  и­ интересны, чем зарубежная тематика. К тому же в 1988­ г.  я  был назначен заместителем директора Института­ этнографии,  а  в  1989 г. избран  директором  этого­ института.  Ситуация в стране и должность определили­ необходимость заниматься отечественной тематикой,  а­ именно,   вопросами  межэтнических  отношений,   так­ называемой   национальной  политикой,   политической­ антропологией, этническими конфликтами. Все началось­ с публикации в 1989 г. статьи “Народы и государство”­ в   журнале  “Коммунист”  и  брошюры  “Да  изменится­ молитва  моя!.. О новых подходах в теории и практике­ межнациональных  отношений”  (написанной  на  основе­ доклада   на  заседании  Секции  общественных   наук­ Президиума  АН  СССР 1 ноября 1989  г.),  затем  был­ написан  ряд  статей  об этническом  аспекте  Съезда­ народных депутатов и XXVIII съезда КПСС. Уже  потом,­ после   1991   г.,   последовали   более   серьезные­ разработки в области изучения феномена этничности  и­ национализма, а также обновленных подходов  в  сфере­ государственной политики в отношении  “национального­ вопроса”.­  

—   Существует   ли  различие  и  единство   между­ этнографией,  этнологией, этнической  социологией  и­ социальной  антропологией? В чем они  выражаются,  и­ есть   ли  смысл  в  самостоятельном  развитии  этих­ направлений в современной науке?­  

 

Пожалуй,  основной  вопрос, который  встал  передо­ мной  как  директором института в условиях  глубоких­ российских  трансформаций,  был  вопрос  определения­ границ  и  статуса,  а  также обновления  теоретико-­ методологических основ дисциплины, которая до  этого­ самоидентифицировалась как этнография и  которая  до­ сих   пор   остается   по  ваковской   классификации­ поддисциплиной  исторической науки. Мне  было  ясно,­ что  существующий  мировой контекст  и  номенклатура­ гуманитарного знания, а также радикальные подвижки в­ отечественном  обществознании, когда  рухнули  целые­дисциплины  и  появились  новые  интересы  и   новая­ информация,  не  оставят  в  покое  так   называемую­ традиционную  этнографию.  К  тому  времени  я   уже­ достаточно  хорошо  ориентировался  в  международном­ сообществе этнологов и антропологов, приняв  участие­ в  мировых конгрессах в Квебеке-Ванкувере (1983 г.),­ в  Загребе (1988 г.) и в Мехико (1993 г.), где я был­ избран    вице-президентом   Международного    союза­антропологических и этнологических наук и переизбран­ на  новый  5-летний срок на конгрессе в Уильямсбурге­ (1998 г.).­   Казалось,  можно  было бы жить и в  рамках  старой­вполне  достойной  научной идентичности,  называемой­ этнографией.  Мировое  сообщество  признавало   нас,­ российских этнографов, “своими”, т.е. как  этнологов­ и  антропологов.  И было вроде бы вполне  ясно,  что­ зарубежные  антропологи,  начиная  с  Ф.  Боаса,  Б.­ Малиновского,  М.  Мид  и  К.  Леви-Стросса,  —  это­ представители той же самой науки, что и вышедшие  из­ Музея  и Института этнографии отечественные классики­В.Г.  Тан-Богараз,  Л.Я. Штернберг,  А.Н.  Максимов,­ Д.К.  Зеленин, М.Г. Левин, Л.П. Потапов, В.О. Долгих­ и  др.  Однако это было очевидно далеко  не  всем  и­ далеко  не  без причины. Все-таки мировая социально-­ культурная антропология в последние десятилетия ушла­ далеко вперед в изучении культурного многообразия  и­ давно   не   ограничивалась   пределами   этнической­ проблематики.  Российская  традиция  жестко  держала­ научное  сообщество в рамках этнической  тематики  и­ этнографического  метода.  Даже  изучая  воздействие­ техногенных катастроф (ядерной аварии на  Урале)  на­ местные  сообщества, исследователь  придавал  своему­ интересу  название  “этнос  и  радиация”.  В  рамках­нашего института, например, очень трудно приживалась­ этническая   социология,  т.е.  изучение  этничности­ методами  социологического  опроса.  Правда,   нужно­ отдать  должное  родоначальникам  этого  направления­ (Ю.В.   Арутюнян,  М.Н.  Губогло,  Л.М.  Дробижева),­ которые  утвердили это направление в такой  степени,­ что  оно стало почти отдельной дисциплиной на  стыке­ двух наук — этнологии и социологии. Хотя сегодняшняя дисциплинарная грань по методу становится достаточно­ условной,  ибо  современная “понимающая  социология”­ все  больше  проявляет  интерес  к  этнографическому­ методу включенного наблюдения. И все же именно  этот­ метод остается “торговой маркой” нашей дисциплины.­   Однако  само  слово “антропология” к тому  времени­ также    обрело    амбивалентный    смысл.    Помимо­ дисциплинарного  обозначения  появились   теоретико-­ методологические   подходы  в  других   дисциплинах,­связанные с комплексным изучением феномена  человека­ (философская  антропология),  с  изучением   истории­ повседневности,    историко-культурного    контекста­ больших сообществ (историческая антропология) и т.п.­ Многим   хотелось  заиметь  в  своем  арсенале   это­ привлекательное слово “антропология”, даже некоторым­ телеведущим   в   названии  своих   программ.   Надо­ признать,  что  одновременно и сами  антропологи  (я­имею  в  виду  —  зарубежные)  непомерно  раздвинули­ собственные  научные горизонты, и появилось  большое­ число  “новых антропологий”. Физическая антропология­ развилась  в  огромное  число  направлений  и  стала­ обретать   более   расширительное  обозначение   как­ “биологическая антропология”. Более четко выделились­ и даже конституировались на уровне отдельных научных­ обществ    и    комиссий   городская,   медицинская,­ политическая,  прикладная,  юридическая,  гендерная,­ аудиовизуальная  антропологии.  Сами   же   западные­ антропологи    начали   жаловаться,    что    теперь­ антропологией  стали называться  почти  все  отрасли­ гуманитарного   знания,  и   следует   более   четко­ определять собственные дисциплинарные границы, чтобы­ не потерять дисциплину вообще.­   В    последние   два   десятилетия   произошла   и­ географическая     экспансия    антропологии:     из­ преимущественно европейской науки она стала  мировой­ с   точки  зрения  идентификации  исследователей   и­ обозначения  образовательных  институтов.  Появились­ новые  сильные  национальные  антропологические  (не­ этнологические!)  школы  в странах  Азии,  Латинской­ Америки  и Африки. Несмотря на то, что в большинстве­ своем это были выпускники англо-американских элитных­ университетов,  ученые — выходцы  из  Индии,  Китая,­ Филиппин, Индонезии, арабских и африканских стран  —­ составили новое и неповторимое в своих ориентациях и­ по своему научному вкладу поколение (Стенли Тэмбайа,­ Шмадар  Лэви,  Мариан  Цинк, Парта  Чатарджи,  Акхил­ Гупта и др.).­   Последний  бастион — восточноевропейская этнология­ и  этнография — стал рушиться в 1990-е  годы,  когда­ многие  коллеги  в  Польше,  Венгрии,  бывшей   ГДР,­ Чехословакии,   Югославии   стали   называть    себя­ социальными  или  культурными  антропологами,  меняя­ названия институтов, факультетов и кафедр. В 1992 г.­ по  инициативе британского антрополога Адама  Купера­ была   создана  Европейская  ассоциация   социальных­ антропологов (ЕАСА), частично чтобы дистанцироваться­ от  экспансионизма американской антропологии,  но  и­ чтобы  вобрать в рамки западноевропейской социальной­ антропологии   освободившееся  от  “коммунистических­ пут”  восточноевропейское  научное  сообщество.   Не­ случайно первыми участниками учредительного съезда в­ Коимбре   (Португалия)  стали  именно  представители­ нашего  Института  этнографии. К сожалению,  мне  не­ удалось  быть  на  этом конгрессе и  войти  в  число­ “отцов-основателей”   этой   ныне    самой    мощной­ ассоциации  европейских социальных  антропологов.  В­ последние  годы  на  конгрессах  ЕАСА  отечественные­ академические    этнологи   уступают    место    тем­ появившимся  в  стране  ученым,  которые   к   своим­ востоковедческим,          историко-лингвистическим,­ археологическим,        политологическим         или­ социологическим     самокатегоризациям     добавляют­ антропологическую  дефиницию и в целом  не  выглядят­ “белыми   воронами”,  когда  докладывают   добротные­ результаты научных исследований.­   С    учетом   быстро   меняющегося   исторического­ контекста было очевидно, что реконфигурация  научной­ идентичности и смена некоторых приоритетов придут  и­ в  Россию.  Тем  более,  что десятки  тысяч  ученых,­ лишенных  привычных  дисциплинарных  ниш  в   рамках­ марксистско-ленинского   и  научно-коммунистического­ комплекса, будут вынуждены искать новые тематические­ сферы,  статус  и обозначение. Еще в начале  90-х  я­ пришел  к  выводу,  что если мы сами  не  осуществим­ доброкачественную экспансию, то рискуем  остаться  в­ “этнографическом кафтане” конца XIX–начала ХХ в.,  а­ антропологами в России станут другие, которые к тому­ же  сами и определят, что есть для них антропология.­ Так   оно   во  многом  и  получилось.  Выработанные­ отдельными   активными  членами   обществоведческого­ сообщества  представления и  даже  “пробитый”  через­ недостаточно  компетентное министерское  руководство­ государственный  стандарт обучения по  специальности­ “социальный антрополог” к антропологии имеет  весьма­ условное отношение.­   Лишенные амбиций на рынке образовательных услуг и,­ отчасти,   самонадеянные  в  собственном   “величии”­ российские этнографы сделали всего один важный шаг в­ направлении собственной модернизации, но  и  он  был­ сделан не без труда. Это было инициированное мною  в­ самом     начале     90-х    годов    переименование­ академического  Института  этнографии   в   Институт­ этнологии  и  антропологии, что  неминуемо  повлекло­ изменение названия дисциплины и болезненные коллизии­ в  рамках  профессионального сообщества  этнографов.­ Одни    видели    в   смене   названия    разрушение­ “классической  этнографии”,  другие  вполне   охотно­ принимали это новое обозначение “этнология”,  третьи­ были   готовы   обозначить   себя   социальным   или­ культурным   антропологом,   четвертые   (физические­ антропологи)   —   как  были,   так   и   оставались­ антропологами,  немного тревожась,  что,  помимо  их­ самих, появляются еще и “другие” антропологи.­   Моя позиция состояла в том, что подобные смены  не­ должны  происходить  декретивным  образом.  Желающие­ оставаться  этнографами  не должны  отказываться  от­ этого  и  называть  себя  этнологами.  Кстати,   сам­ характер труда некоторых специалистов в нашей  сфере­ сосредоточен  именно в этнографии. Однако  что  есть­ для  меня  этнография?  Этнография  —  это  то,  что­ этнолог или антрополог делает в поле, включая  также­ и  сам  этнографический  нарратив.  Этнография  есть­ цеховая    основа   дисциплины,   которую   называют­ “этнология”    (российская,   частично   европейская­ традиция),         “социальная         антропология”­ (западноевропейская      традиция),      “культурная­ антропология” (североамериканская традиция).  Однако­ в современном мире, в том числе и в России, остается­ большая  категория ученых и практических работников,­ которые  занимаются именно этнографией, при этом  не­ останавливаясь перед “вратами теории”, а опираясь на­ нее  и  делая  эту  теорию, но  только  не  в  столь­ самодовлеющем  ключе. Прежде всего  я  имею  в  виду­ многочисленный   отряд  работников   этнографических­ музеев,     включая    растущее    число    местных,­ краеведческих музеев и музеев под открытым небом,  и­ некоторых  специалистов,  выполняющих  разработки  в­ области    этнокультурных   аспектов    производства­ (художественный промысел, шоу- и мода-бизнес, дизайн-­ индустрия  и  пр.)  и этнических предпочтений  рынка­ потребления.    Есть   и   кабинетные    ученые    в­ академических  структурах, которых адекватнее  будет­ определять  как  этнографов  и  которые,   возможно,­ слишком   поспешно  отказались  от  столь  достойной­ дефиниции.   Ученый  ИЭА  РАН,  делающий   историко-­ этнографическое   обследование  зон   хозяйствования­ коренных    малочисленных   групп   населения    для­ утилитарных целей развития или для экономического  и­ правового  обеспечения программ и проектов,  “делает­ этнографию” или “прикладную антропологию”.­      Именно в целях более широкого понимания  данной­ сферы   научной   и   образовательной   деятельности­ название  основной  профессиональной  ассоциации   в­ стране   звучит   как   “Ассоциация   этнографов   и­ антропологов     России”.     Мне     представлялось­ несправедливым  10 лет тому назад,  в  самом  начале­ процесса перемен зачислять всех этнографов страны  в­ этнологов. Даже в академическом институте оставались­ стойкие приверженцы одного старого названия.  Сейчас­ этнолог и этнология чувствуют себя уверенно,  и  моя­ собственная озабоченность в данный момент состоит  в­ том,   чтобы   люди  не  разучились  делать   именно­ этнографию  и  не  утратили к ней вкус.  Только  что­ вышедшее в свет мое исследование проблемы общества в­ вооруженном   конфликте  имеет  на  книжном   титуле­ подзаголовок  “этнография чеченской войны”,  ибо  из­ 552  страниц  текста около трети составляют  “прямые­ голоса”,  т.е.  свидетельства  информантов,  научный­ смысл  и  воздействующая сила которых  нисколько  не­ меньше  (а  возможно,  даже  и  больше!)  собственно­ авторского  текста.  Этой книгой  я  доказал  самому­ себе, что могу заниматься этнографией, причем  в  ее­ крайне     усложненном    варианте     недоступности­ этнографического поля в его традиционном понимании.­   Если  говорить  о смысле раздельного существования­ этнологии,   этнической  социологии   и   социальной­ антропологии, то этнической социологии как науки  не­ существует,    этнология   и    социально-культурная­ антропология  —  это во многом синонимы,  хотя  поле­ последней значительнее шире, но метод — один.­   

 

—   Как   бы   Вы  охарактеризовали   ситуацию   в­ теоретических и эмпирических исследованиях в  России­ и  за  рубежом? В каком направлении, с  Вашей  точки­ зрения, развивается современная мировая и российская­ этнология?­  

Я   не   делю  исследования  на  теоретические   и­ эмпирические. Лучшая теория делается в виде  заметок­ на  полях  полевых дневников. Без “эмпирики”  трудно­ получить  новое  знание, а  без  нового  знания  нет­ научного исследования, а может быть просто умное или­ поверхностное    рассуждение    или     просвещенная­ журналистика.   Эмпирика  без  теории   —   это   не­ исследование, в любой эмпирике есть систематизация и­ скрытая    теория,    даже   в    тексте    этикетки­ этнографического  экспоната, не говоря  о  концепции­ этнографической выставки.­   Ситуация     в     отечественном    обществознании­ неоднозначная.  Есть  ряд дисциплин  и  направлений,­ которые занимают лидирующие мировые позиции. Главным­ образом  —  это  домен  так называемых  классических­ штудий    в    сфере    археологии,   историографии,­ языкознания и некоторых других, которые с  советских­ времен    пользуются    добротной    государственной­ поддержкой.   В   академической   науке   последнего­ десятилетия   утвердились   новые   дисциплины,   но­ основное  обновление шло через “возвращение  забытых­ имен”   или   через  перевод  и  издание  зарубежных­ текстов.  Оба эти процесса были нагружены  идеолого-­ политическими  установками  и  некоторыми  морально-­ этическими соображениями (особенно если речь  шла  о­ репрессированных  ученых).  В  итоге   “навар”   для­ подлинного   развития  науки  не  велик.  Ликвидация­ пробелов  в  форме издания текстов, которые  студент­ был  бы обязан прочитать на первом-втором курсах,  —­ это  еще не развитие науки. Это даже может быть  шаг­ назад,  когда авторы, писавшие в начале или в первой­ половине  прошлого века, вдруг становятся  основными­ отсылочными  авторитетами  со  всей  их   безнадежно­ устаревшей методологией и наивно-романтическими  или­ обскурантистскими  (часто расистскими)  воззрениями.­ Так без должной критической оценки были “возвращены”­ в современный арсенал науки Ильин, Бердяев, Розанов,­ Соловьев,  Федотов,  Шпет,  Широкогоров   и   многие­ другие.­   Переводы и новые издания старых текстов даже самых­ крупных ученых всегда требуют критического анализа с­ точки  зрения  современного  знания,  которое  очень­ быстро   развивается.  Сегодня  переиздавать   очень­ уязвимые   даже  для  своего  времени  теоретические­ конструкции  Широкогорова  по  поводу  “этноса”  или­ работу Шпета по так называемой этнопсихологии  и  не­ сопровождать  их  должными комментариями  с  позиций­ современной  антропологии  —  означает  делать   шаг­ назад,   а   не   вперед.  Ибо  не  каждый   рядовой­ потребитель  данных  текстов, а тем  более  студент,­ способен осуществить критический анализ, и многое  в­ старых  текстах  воспринимается как  некое  открытие­ некогда запретных тем или даже истин.­   В  отечественном обществознании сложилась еще одна­ серьезная коллизия уже в рамках нынешнего поколения.­ Десять  лет  тому  назад  мне  представлялось,   что­ перевод  и  издание  современных зарубежных  авторов­ сами    по    себе   вызовут   серьезный   пересмотр­ существовавшей  теоретической  базы  и  тематических­ горизонтов  в  изучении культуры  и  общества  в  их­ антропологической  перспективе.  По  крайней   мере,­ отход  от эссенциалистского, глубоко примордиального­ видения этнического фактора в условиях блистательных­ демонстраций социального конструирования  культурных­ различий  и  этнических мобилизаций (пост)советского­ времени представлялся неизбежным и скорым. Я даже не­ стал  публиковать свою статью “Реквием по этносу”  с­ критикой  так  называемой советской  теории  этноса,­ чтобы  не раздражать своих ближайших коллег излишним­ эпатажем  по  поводу  одной  из  “священных   коров”­ отечественной  этнографии  с  начала  1960-х  годов.­ Казалось,  что  массовая эволюция  дисциплины  через­ конкретные   исследовательские  опыты  будет   более­ естественной,  чем  громкое  свержение  доминирующей­ научной парадигмы.­   Но  я  оказался не прав. Произошло обратное  —  по­ ряду   причин.  Этнические  лояльности   как   форма­ групповой  солидарности и политического действия  во­ многом заняли место разрушенных основ коллективных и­ частных стратегий (социалистическая/коммунистическая­ риторика, советский патриотизм, “моральный кодекс” и­ т.п.). Этнонационализм, особенно после распада СССР,­ был  воспринят  как  “триумф  наций”  (по  выражению­ французского историка Э. Карер Данкосс),  а  не  как­ триумф метафоры “триумфа наций”. Сконструированное в­ ходе открытого насильственного конфликта “чеченство”­ представлялось   как   проявление   до    сих    пор­ непознанного  и  непонятого  политиками  и  военными­ этноса времен военной демократии, который невозможно­ подчинить   современному   закону,   а   тем   более­ “завоевать”.  Другими  словами,  сложные  “практики”­ стали представляться не как политический проект  или­ мобилизация   историко-культурного   материала   для­ современных  целей,  а  как  проявление   глубинных,­ “этногенетических”   исторических   закономерностей.­ Само  же  этническое  стало представляться  явлением­ настолько архетипическим, что без обращения  к  нему­ уже  не  могли  представить свои занятия  не  только­ антропологи,  но и историки, социологи,  политологи,­ психологи и даже экономисты.­   Массовое вторжение в сферу этнического неофитов от­ других дисциплин обусловило заимствование имевшегося­ в этнологии теоретического конструкта в его наиболее­ упрощенной   и  привлекательной  форме.   К   хорошо­ сохранившимся  в  научных  и  вузовских  библиотеках­ работам  Ю.В.  Бромлея добавились миллионные  тиражи­ книг  Л.Н. Гумилева, в которых полезная историческая­ публицистика      переплелась      с       абсолютно­ несостоятельными конструкциями по поводу  этносов  и­ суперэтносов,  “пассионарности”, “комплементарности”­ и   других   проявлений  биосоциальности  в   рамках­ “геосферы   Земли”.  За  этим  последовали   наскоро­ написанные   словари,   справочники,   учебники   по­ этнологии, “исторической этнологии”, национализму, а­ этнология  в ее наиболее примитивном виде  (описание­ этнических групп по языковым семьям) стала  читаться­ во всех (!) вузах страны неподготовленными для этого­ преподавателями.­   Реванш   примордиализма  и  ортодоксальности   был­ закреплен    нетерпимым   (на   грани    ерничества)­ отношением   к  таким  направлениям  в   современной­ гуманитарной     мысли,    как    конструктивистско-­ инструменталистские   подходы  и   постмодернистские­ конструкции.  Можно  только позавидовать  энтузиазму­ представителей старшего поколения, которые не только­ не  сдали  ортодоксальных позиций в области изучения­ “теории  этноса”  и “национального  вопроса”,  но  и­ написали   новые   труды,   инкорпорировав   в   них­ собственное   понимание   трансформаций   последнего­ десятилетия (см. книги В.И. Козлова, Ю.И.  Семенова,­ М.Н.  Руткевича, М.С. Джунусова и других). Но самыми­ активными   оказались  так  называемые   “социальные­ философы”,     которые    узурпировали    социальную­ антропологию  в качестве “новой учебной дисциплины”,­ за    которой    скрывалась   обычная    философская­ антропология  в разных ее вариантах (см.,  например,­ учебник для вузов В.В. Шаронова*).­   Не   менее   настойчивыми   оказались   и   давние­ специалисты    по   “национальному    вопросу”    из­ идеологического  и образовательного цеха  марксизма-­ ленинизма.  Они  изобретательно искали  новую  нишу,­ вплоть до предложения новой дисциплины “нациология”,­ и  в  конечнои  итоге “дожали” Высшую аттестационную­ комиссию,  включив  в раздел политологии  дисциплину­ “национальные институты и национальные процессы”. Вы­ будете удивляться, но речь идет не о государственных­ институтах   и   не   о   гражданских   общественных­ процессах,  а  о  сфере  этнической  политики  и  ее­ институциональных  формах.  Инициаторами   выступили­ преподаватели  Российской  академии  государственной­ службы,   где   теперь   получают   ученые   степени­ специалисты  по “национальным” (читай —  этническим)­ проблемам  главным образом из российской  периферии,­ воспроизводя пустую риторику Рамазана Абдулатипова и­ его   соавторов.  Софистика  “национальных  проблем”­ занимает    приличное    пространство,    достаточно­ просмотреть  многочисленные рефераты диссертационных­ работ,  защищаемых  в  РАГСе, или  плохо  написанные­ брошюры от имени Ассамблеи народов России. Причем, в­ РАГСе царит методологическая нетерпимость по данному­ вопросу,   а   уж  ссылка  на  мои  работы   —   это­ гарантированные  “черные  шары”.  Удивительно,   как­ через  приверженность несостоятельной теории и дутым­ авторитетам  из числа “профессиональных  националов”­ государственное  учреждение  воспроизводит  язык   и­ специалистов,  отрицающих  национальные  процессы  и­ национальные институты в их общепризнанном  значении­ и   тем   самым   разрушая  российскую  национальную­ государственность    и    российскую    национальную­ общность.­   В  этой  ситуации иногда мне кажется, что в  науке­ чаще  происходит и имеет большую значимость не смена­ теоретических  парадигм, а смена  поколений.  Однако­ новое  поколение — совсем не означает новые взгляды.­ С   эмблемой  Института  “открытое  общество”  (Фонд­ Сороса)  и  под  девизами “Открытая книга.  Открытое­ сознание.  Открытое общество” или  “Новое  поколение­ российских  учебников” вышли или все  те  же  старые­ варианты  учебника  по этнографии*,  или  же  хорошо­ начитанные  неофиты сочинили учебники под  названием­ несуществующей    дисциплины   и    с    чудовищными­ нагромождениями  по  поводу  “этноса”,   “этнической­ константы”,   “этнического   кода”   и    этнических­ процессов,  которые “стихийны, бессознательны  и  не­ зависят от желания и воли членов этноса”**.­   Я   уже  встречал  молодых  специалистов,  которые­ называют себя “антропологами”, но выучились  они  по­ программам  и учебникам, которые к данной дисциплине­ не  имеют отношения, а слово “включенное наблюдение”­ им  оказалось неизвестным. В итоге могу сказать, что­ современная  этнология развивается в  неопределенном­ направлении — или в самых разных направлениях.­   

 

—    Каковы   особенности   развития   современных­ исследований национальных отношений, этносов?  Можно­ ли   говорить   о  новейшей  тенденции   превращения­ этнологии в социальную антропологию?­  

Я  не  знаю,  что такое “национальные  отношения”.­ Если говорить об изучении этнических проблем, в  том­ числе    вопросов    межэтнических    взаимодействий­ (отношений),  то в отечественной науке  доминирующим­ остается  историко-этнографический подход, каким  он­ был  20–30  лет  тому  назад.  Если  взять  тематику­ диссертаций,  защищаемых в стране  по  специальности­ “этнография,  этнология,  антропология”,   а   также­ основной  массив научных книг и наиболее  престижных­ изданий,  то здесь есть две стойкие тенденции.  Одна­ из   них   в   том,   что  в  диссертациях   научные­ руководители   через   своих   учеников   продолжают­ реализовывать установку, что где-то на рубеже XIX–XX­ вв.  существовала некая норма традиционной культуры,­ после  чего началась ее безнадежная утрата. А всего-­ то   данный  феномен  связан  с  тривиальным  фактом­ становления  профессиональной этнографии  именно  на­ рубеже двух прошлых веков и естественно — вовлечении­ в исследовательский арсенал прежде всего современных­ материалов,  но  современных  для  своего   времени!­ Значит,   этнография   должна   не   только   искать­ утраченную  норму-традицию и  совершать  необходимые­ исторические  экскурсы,  но  и  прежде  всего  уметь­ видеть  культурные  практики современного  общества.­ “Заниматься   надо   этнографией:   иначе   все   же­ исчезает!”  —  сказал мне один выдающийся  академик-­ археолог. Так вот — в этнографии ничего не исчезает,­ ибо всегда появляется что-то новое и становится тем,­ что потом назовут “традицией”.­   Вторая  тенденция проявляется в создании историко-­ этнографических описаний по народам. По  предложению­ покойного Ю.Б. Симченко мы начали в 1990-е гг. новую­ фундаментальную  серию “Народы и культуры”,  которая­ на  новом  уровне  и  на новых материалах  повторяет­ частично проект “Народы мира”, выполненный в 1950–60-­ е  гг.  под  руководством С.П. Толстого.  Большая  и­ отрадная  разница двух метапроектов в том,  что  эти­ описания  создаются  представителями  научных  школ,­ которые  существуют среди самого народа. “Украинцев”­ написали   ученые  Украины,  “Белорусов”  —   ученые­ Беларуси, “Татар” написали татары и т.д. Этнического­ национализма  и  теоретических  плоскостей  в   этих­ трудах   хватает,  но  в  них  содержится   новейший­ эмпирический материал и полезные коррективы  русско-­ центристской  версии национальной  истории,  имея  в­ виду    российское   государство   во    всех    его­ конфигурациях. Эти труды имеют большое  общественно-­ политическое  и  образовательное  значение.   Данный­ проект  будет  продолжаться, как и будут  продолжать­ выходить    отдельные   “монографии   по   народам”,­ содержащие солидные исторические экскурсы.­   Так  что  исследование “этносов” продолжается,  но­ едва  ли  это будет генеральным научным направлением­ через десять лет. Сам интерес к “детальному изучению­ малых   сообществ”   —  основа  социально-культурной­ антропологии  —  сохранится, но это  не  обязательно­ будут  этнические группы. Во-вторых, наука,  на  мой­ взгляд,   должна  преодолеть  эпитимью  “группизма”:­ антропологи,  социологи,  политологи  должны   пойти­ дальше  самодовлеющего  понятия  группы,  будь   это­ этнос,  класс,  нация, страта, раса,  меньшинство  и­ т.п.  Группы  —  это в большинстве своем  социальные­ конструкты или академические категории, которые  все­ чаще становятся не операциональными как для научного­ анализа,  так и для политики управления.  В-третьих,­ наука о теоретической практике в культуре и обществе­ (так   можно  попытаться  схватить  суть  социально-­ культурной антропологии) все больше будет уходить от­ культурной нормы и типа к культурной сложности  и  к­ многокультурности,   но   только    если    понимать­ многокультурность       не       как        суррогат­ “многонациональности”, а как сложность, начинающуюся­ на уровне личности. Феномен манкуртизации (его более­ изящное  академическое определение — маргинализация)­ станет  не  ругательной литературной  метафорой  или­ наивным  желанием  ученого  “может  быть,  что-то  в­ консерватории подправить”, а предметом  исследования­ того, что уже давно является культурной нормой, а не­ аномалией.­  

—  Существуют ли в России самостоятельные  научные­ школы  в  этнологии и социальной антропологии?  Если­ да, то что они собой представляют?­  

Сама  по  себе  российская  этнографическая  школа­ может  быть названа одним из направлений  в  мировой­ этнологической   науке.   Кстати,   в    оксфордской­ “Энциклопедии  социальной и культурной антропологии”­ (1996)  имеется моя статья “Российская  и  советская­ антропология”, которая вполне достойно  представляет­ эту  национальную  школу, наряду с небольшим  числом­ других  национальных  школ, удостоившихся  отдельных­ статей.   Если   говорить   о   ситуации   последних­ десятилетий  (до 1991 г.), то безусловно,  при  всем­ доминировании  теоретических  (Ю.В.  Бромлей,   В.И.­ Козлов, А.И. Першиц и др.) и даже методических (С.И.­ Брук, П.И. Пучков) установок из Москвы, существовали­ издавна   или   заново   сложились   самостоятельные­ этнографические школы, которые могут быть названы  и­ научными школами в рамках советской этнографии. Это,­ конечно, армянская, грузинская, украинская школы,  а­ также ленинградская и новосибирская.­   После  1991  г.  в  России скорее складывались  не­ школы,  а  шла  хаотичная, но в  целом  благотворная­ экспансия  дисциплины  или  ее  частичная  узурпация­ другими  дисциплинами. С точки зрения  массовости  и­ активности  “бромлеевцы” и “гумилевцы”  правят  бал,­ хотя  мало кто из них отнесет себя к школе  с  таким­ названием или вообще к какой-либо научной  школе.  В­ нашей  академической  культуре вообще  мало  принято­ задумываться   и  определять  свои  методологические­ позиции:  главное во введении (особенно диссертаций)­ перечислить     некий     джентльментский      набор­ отечественных и иностранных имен, которые “послужили­ базой”, хотя многие имена в одном ряду, казалось бы,­ никак   не  сочетаются.  Тем  не  менее,   как   мне­ представляется,  сохраняют свое характерное  научное­ лицо санкт-петербургские и новосибирские этнографы и­ обретает    отличия   омская   этнография.    Почему­ этнография,    а    не   этнология?    Потому    что­ отличительность проходит в основном по тематическому­ кругозору   и  полевым  методическим  предпочтениям.­ Например,   Новосибирск  и  Омск  —  это  этническая­ история групп, фольклор, тесная связь с археологией,­ интерес  к  ранним  стадиям  человеческой  эволюции.­ Санкт-Петербург  —  это  традиции  африканистики   и­ американистики,  семантика  и  символизм,  связь   с­ физической  антропологией, обращение  к  архивной  и­ предметной   источниковой  базе.  Что  же   касается­ социально-культурной  антропологии,  то   здесь   по­ большому  счету проводить грани пока  рано.  В  этом­ плане  мне  лично, например, во многом ближе  работы­ санкт-петербургских    коллег     или     московских­ философских  антропологов,  чем  работы  большинства­ моих коллег по Институту этнологии и антропологии.­   

 

—   Как   Вы   оцениваете   уровень   современного­ социологического и антропологического образования за­ рубежом и в России?­  

Уровень  антропологического  образования  в   США,­ Великобритании,  Франции, Канаде  очень  высокий.  В­ Германии  — высокий уровень физической антропологии,­ хорошее   этнологическое  образование  и   энергично­ утверждается социально-культурная антропология через­ новый  институт, созданный в рамках Института  Макса­ Планка   (в   Галле   и  Берлине)  и   возглавленный­ британским   антропологом  Крисом  Ханном.   Хороший­ уровень  антропологического образования  в  Северной­ Европе,  особенно  в  Норвегии и Швеции  (достаточно­ назвать  имена  Томаса Хилланда Эриксена,  Фредерика­ Барта, Адриано Арчетти, Ульфа Ханнерца, Тони Бринга,­ Марианн   Хейберг   и  многие  другие).   Знаменитая­ нидерландская   антропологическая  школа   несколько­ уступила свои позиции в последние десятилетия, как и­ проходит время известной финской этнографии. О южной­ Европе (Испания, Италия, Греция) смогу судить  лучше­ только  после  2001  г., когда во Флоренции  пройдет­ очередной    всемирный    конгресс    этнологов    и­ антропологов.   В   отношении   Восточной   (точнее,­ Центральной  и  Юго-Восточной)  Европы  ситуация   в­ области   антропологического  образования   медленно­ подтягивается  к евро-американским стандартам.  Хотя­ на  смеси  некогда  господствовавшей  этнографии   и­ нового  интереса к социально-культурной антропологии­ рождается  новый образовательный синтез.  В  странах­ Азии  самое сильное антропологическое образование  в­ Японии,  затем — в Индии, только после  этого  можно­ назвать   Китай  с  Тайванем,  Индонезию  и   страны­ Арабского  Востока (прежде всего Египет и Алжир).  В­ Израиле  современного антропологического образования­ почти нет, но есть хорошие ученые.­  

—        Способствует       ли       академическая­ институционализация  этнических и  антропологических­ исследований решению проблем национальных отношений,­ межкультурных связей в России в 1970–80-х годах и  в­ настоящее время?­   Этнологические      и     физико-антропологические­ исследования оказали сильное влияние на общественную­ жизнь  нашей  страны,  в том числе  и  на  политику.­ Причем,   на   всех  этапах,  начиная   с   политики­ коренизации  1920–начала 1930-х гг.  и  национально-­ государственного размежевания в Средней Азии в 1930-­ х   гг.   Главный  вклад  ученых  уже  в   последние­ десятилетия до 1991 г. — это накопление и сохранение­ знания    о    культурном   многообразии   населения­ государства,  трансляция этого  знания  на  массовый­ уровень,    содействие   в   отстаивании   групповой­ культурной   отличительности  непризнаваемых   групп­ (талыши, крымские татары, горские евреи и др.).  Без­ этнографов    столь   благополучное    существование­ этнической  мозаики СССР на протяжении почти  целого­ века  было  бы невозможно. Не исчезли ни  одна  даже­ самая малая группа или язык, когда в других регионах­ мира   ассимиляция   малых  групп   имела   массовый­ характер.  К репрессиям и депортациям по этническому­ принципу этнографы не имеют отношения, а вот  многие­ из них самих были репрессированы.­   Но  нужно  говорить не только о пользе этнографии.­ Именно наша наука дала основные аргументы для разных­ форм  этнонационализма  и  для  основанной  на   нем­ постсоветской политики. Именно из среды этнографов и­ близких им филологов-лингвистов вышли многие  лидеры­ националистических   движений,    включая    проекты­ вооруженного  сепаратизма  (Гамсахурдия,   Ардзинба,­ Чочиев, Чибиров — в Грузии; Тер-Петросян, Галстян  —­ в   Армении   и  т.п.).  Неосторожное  обращение   с­ этнографией    и    сегодня   не   гарантирует    от­ неоколониалистской установки создавать образ “гордых­ дикарей”  из жителей страны, которые гораздо  больше­ похожи,  чем отличны от остальных россиян.  Наконец,­ старомодная  этнография  и новомодная  “историческая­ этнология”    насаждают   своего   рода   культурный­ фундаментализм   в   российском  обществе,   которое­ отличается        не       просто        “уникальной­ многонациональностью”        и        несовпадающими­ “генетическими  кодами”  этносов,  но  и  культурной­ гомогенностью вполне модернизированного народа.­  

 

—   Каково   Ваше  нынешнее  восприятие  атмосферы­ 1950–80-х  годов в Советском Союзе? Что это  был  за­ период для Вас лично?­  

Мое  восприятие  1950–1980  годов  в  СССР  —  это­ восприятие  периода собственной сознательной  жизни,­ которая дается человеку только один раз и тем  самым­ является  его единственной историей. Это  не  просто­ обыденное  восприятие, но восприятие,  обусловленное­ моими   профессиональными   занятиями   историка   и­ этнолога,  а  также  личным общественно-политическим­ опытом.  Главное в моем восприятии — это  интерес  к­ этнографии  советскости как традиции прошлого  века,­ которая имеет равное право на существование,  как  и­ традиции  прошлых  веков. Радикальные  трансформации­ 1990-х  гг.  привели к революции двойного отрицания,­ когда  вместе с отторжением политического  режима  и­ господствовавшей     идеологии     отторжению      и­ делегитимации подверглись сама прошлая  жизнь  с  ее­ обыденными   регулярностями,   которые   ничем    не­ отличались   в  принципе  от  жизни  членов   других­ сообществ,    как   бы   они   ни    назывались    —­ социалистическими, коммунистическими,  тоталитарными­ или  демократическими. Большинство людей в  СССР  не­ вступали  в  ряды КПСС или в группы  диссидентов,  а­ пробивались  по жизни, как это делают люди  во  всех­ условиях.  А  если и вступали в ряды  КПСС,  то  это­ совсем    не   означало   обязательность    “верного­ служения”,   а   тем  более  соблюдения   “партийной­ дисциплины”,  включая  сотрудничество  с   КГБ   при­ поездках за рубеж или контактах с иностранцами.­   Приведу два примера из собственной жизни. Во  всех­ моих статьях и книгах 1960–80 гг., в том числе  и  в­ авторефератах кандидатской и докторской диссертаций,­ не  было  ссылок на “классиков марксизма-ленинизма”,­ кроме упоминания главы “Систематическая колонизация”­ из  “Капитала”  Карла Маркса, которая  имеет  прямое­ отношение  к характеру колонизационного  процесса  в­ Канаде  (частично  на  земледельческой  основе).   И­ только   один  раз  А.Л.  Нарочницкий  обратил   мое­ внимание   на   эту  “слабость”  моей   кандидатской­ диссертации,  но  не  настаивал,  чтобы  я  добавлял­ ссылки на Ленина, а тем более на тогдашних партийных­ правителей. В идеологических вопросах было  много  и­ личного  конформизма, самоцензуры,  о  которых  сами­ люди не любят говорить, оценивая свою прошлую жизнь,­ предпочитая однозначно возлагать вину на систему.  В­ вышеназванные десятилетия было больше  свободы,  чем­ многие из нас ею решались пользоваться.­   Точно  так  же  с КГБ и с зарубежными  контактами.­ Начиная  с  1967 г., с первой поездки по приглашению­ сокурсницы  в  ГДР,  я совершил в советские  времена­ много  десятков  поездок на конференции,  в  научные­ командировки  в  США и Канаду, а затем  и  в  другие­ страны. В 1973 г., во время моей первой командировки­ в  Канаду  (первым  по советско-канадскому  научному­ обмену),   в  одной  из  столичных  газет  появилась­ мерзкая   статья  “Канада  слишком   наивна   насчет­ русского  шпионажа. Каждый русский профессор  должен­ подозреваться в сотрудничестве с КГБ”. В Квебеке  за­ мною следовал по пятам соглядатай, как и десять  лет­ спустя — на Гавайях. Догадываюсь, что мой интерес  к­ франко-канадскому  вопросу  (а  значит,  квебекскому­ сепаратизму) и к индейским “национальным  движениям”­ того   времени   могли   вызывать   паранойю   среди­ спецслужб,  но свобода от “спецзаданий”  (во  что  с­ трудом  все эти годы верили мои зарубежные  коллеги)­ давала  мне  внутреннюю свободу поведения  в  стране­ изучения,  включая запретные для советского  ученого­ чтения, контакты, посещения. Точно так же и в Москве­ при  моих  достаточно скромных условиях  я  старался­ ответить домашним гостеприимством зарубежным друзьям­ и  коллегам. Многие тогда этого не делали,  ссылаясь­ на  запрет,  но часто это были просто отговорки  или­ инерция  страха.  КГБ  не был столь  вездесущ,  и  в­ стране  были  “окна свободы”, в которых  действовали­ те,   кто   на   это   решался,  без   обязательного­ “сотрудничества”.  Сейчас могу поклясться  на  любом­ тексте:  за 30 поездок в США и Канаду в 1970–80  гг.­ не получал ни одного задания или даже самой скромной­ “просьбы”  от  сотрудников КГБ, которые “курировали”­ академические  учреждения.  Вот  было  бы  интересно­ посмотреть  на  свое  досье как  на  этнографический­ источник!­   Несостоятельность  режима и  идеологии  совсем  не­ означают  несостоятельность общества и отсутствие  в­ нем  норм  морали, социального контроля,  культурных­ проявлений  и эмоций, которые представляют  огромный­ интерес.    Например,   советское    культурное    и­ образовательное    производство   и    спонсирование­ этнического многообразия представляет собой одно  из­ наиболее замечательных достижений человечества в  ХХ­ веке.   Отрицать   это  под  видом   постфактической­ рационализации   в   форме  “распавшейся   последней­ империи” — крайне слабая объяснительная модель того,­ что было и что произошло во второй половине ХХ в. на­ территории исторического Российского государства.­   

 

—   Многие  проблемы  этнокультурной  автономии  и­ национальной  государственности появились  именно  в­ 1980–90-х годах, например, в Карабахе, в Казахстане,­ в  Прибалтике. Как Вы оцениваете идущие  с  тех  пор­ процессы  формирования самостоятельных  национальных­ государств на территории бывшего Советского Союза?­  

Я    не   знаю,   что   такое   “не   национальное­ государство”.     Все    международно     признанные­ государства — члены Организации объединенных наций —­ считают  себя национальными государствами, а значит,­ таковыми и являются: от Ямайки и Маврикия до Индии и­ Китая.    Этнически    однородных    государственных­ сообществ  не  существует. Есть сложные  по  составу­ населения     страны,    которые    имеют     разные­ лингвистическо-политические                 традиции­ самокатегоризации. Индия называет себя многоэтничной­ страной  с  формулой  “единство  в  многообразии”  и­ понятием  “индийская нация”, подавляющее большинство­ членов  которой не могут даже общаться друг с другом­ на  едином языке. СССР и нынешняя Россия называли  и­ называют себя “многонациональной” страной, тем самым­ закрывая    возможность   воспринимать    эти    два­ государства  как  “национальные”. Суть  здесь  не  в­ формировании  чего-то, а в замене  смыслов:  если  в­ зоне  бывшего  СССР  появится  понимание  нации  как­ гражданского многоэтничного сообщества (даже  наряду­ с   сохранением  понимания  культурной   нации   или­ этнонации),  тогда все постсоветские  государства  и­ бывший    СССР    можно   называть    “национальными­ государствами”, если для кого-то это имеет смысл.  С­ научной   точки  зрения  эта  дефиниция   —   пустая­ метафора. Как если бы называть государства “белыми”,­ “коричневыми”,    “голубыми”.   Итак,    в    рамках­ действующей   языковой  традиции  все  постсоветские­ государства     —     многоэтничные     национальные­ государства. Может быть, на этих территориях и  что-­ то и формируется, но называется это по-другому.­  

—   Ключевой  проблемой  российского  общества   и­ государства  является  взаимодействие  федеративного­ центра   и   регионов.  Как  Вам  видится   развитие­ федеративных  отношений в России?  Каковы  основания­ строительства современного российского государства?­  

Сегодняшние   грандиозные   дебаты    по    поводу­ федерализма  выявили  прежде всего  неоднозначное  и­ противоречивое  понимание природы самой  субстанции.­ Под  словом федерализм обсуждаются и конституируются­ разные  процессы  и  явления: а) система  устройства­ государства   и  управления;  б)  межгосударственные­ связи    и    различные    формы    интеграции    на­ континентальном  (прежде всего европейском)  уровне;­ в)   формы   организации  и  новая   институализация­ культурно отличительных сообществ и некоторые другие­ процессы. Для исследователя-обществоведа может  даже­ показаться, что современный федерализм — это процесс­ и  средство  перераспределения власти и ресурсов  на­ государственном   и   межгосударственном    уровнях,­ улаживания   противоречий  и  соблюдения  интересов,­ обусловленных региональной и культурной  спецификой.­ Другими  словами,  федерализм  —  это  прежде  всего­ дебаты и переговоры, а уже потом текст и воплощенные­ на его основе действия.­   Ситуация  в  России  не является  исключением,  и,­ наоборот,   во   многом  подтверждает   наш   тезис.­ Разговоры   по  поводу  федерализма  имеют   большее­ политическое  и  символическое  значение,  чем  сама­ политическая  практика,  которая  рутинна   или   же­ существует безотносительно от дебатов о федерализме.­ Одно    дело   —   обсуждение   типов   региональных­ политических  режимов под волнующим кровь  названием­ “от  вольных  орд до ханской ставки” или  разработка­ почти     на     уровне    спецоперации    демонтажа­ “ассиметричной”    федерации    и     перехода     к­ “симметричной”,  подразумевающей  наличие  в   своем­ составе    только    административно-территориальных­ единиц  без  “этногосударственных  субъектов”.   Еще­ большее возбуждение (особенно если закрыть глаза или­ отвернуться   от   карты  страны)   вызывает   такая­ “проблема  федерализма”,  как  образование  “Русской­ республики”,  в  свое  время  запущенная   Рамазаном­ Абдулатиповым  вместе  с соавторами  и  до  сих  пор­ обсуждаемая  с  разных позиций. Другое  дело  —  это­ попытка  проанализировать то, что я называю “жесткая­ реальность”, и соотнести эти наблюдения  с  анализом­ уровня  обсуждения. То есть важно  не  столько  само­ обсуждение проблем российского федерализма,  сколько­ его смысл, формы и участники самих этих дебатов,  не­ говоря   уже   об   их   воздействии   на   “жесткую­ реальность”.  Эта дискурсивная практика  российского­ федерализма не менее интересна и не менее важна  для­ понимания сути проблем.­   В  какой-то мере этот подход определен  не  только­ моими    современными    теоретико-методологическими­ позициями,   он   был   навеян   и   моими   давними­ исследованиями  в  области советского  канадоведения­ 1970–80-х гг. Мне очень хорошо запомнилась встреча в­ 1973  г.  в канадском парламенте с сенатором Юджином­ Форси    —    одним    из    классиков    канадского­ конституционализма,   который   сказал:   “Канадский­ федерализм — это прежде всего дебаты. Так что,  если­ Вы  решили  изучать образование Канадской федерации,­ Вам  придется  иметь дело больше всего со  словами”.­ Юджин Форси оказался прав не только применительно  к­ XIX  в., которым я тогда занимался, но и в отношении­ современной ситуации.­   Громкие    дискуссии,   демонстрации   и   научные­ обсуждения   1980–90-х  гг.  в  Канаде   по   поводу­ федерализма,   политические   соглашения   и    даже­ состоявшиеся  некоторые  законодательные  тексты   и­ решения,  —  все  это  и составляло  основной  смысл­ реформы   “федерально-провинциальных  отношений”   и­ заодно   —   проблемы  Квебека.  В   сфере   жестких­ субстанций,  как,  например, Канадская  конституция,­ финансовая  и  правовая  практика,  административные­ устройства,  система  властного управления,  никаких­ особых   изменений  не  произошло.  За   исключением­ выделения   из   состава  административной   единицы­ федерального  уровня — Северо-Западных Территорий  —­ самоуправляемой  территории Нунавут,  где  проживает­ большинство     арктического    и    субарктического­ аборигенного   населения  —  иннуиты  (эскимосы)   и­ индейцы.    Скорее   трансформировалось    смысловое­ понимание,   что   есть  канадский   федерализм,   и­ сменились  “низкие” политические практики,  а  также­ общественный  климат  и  понимание  сути  устройства­ страны,  чем изменился сам канадский федерализм  как­ некая жесткая субстанция.­   Представляется,   что  в  России   этого   тонкого­ различения   между   практикой  в   ее   философском­ понимании  и  дебатами по ее поводу не  делается,  а­ последним   вообще   не  придается  самостоятельного­ значения,  ибо  российское  обществоведение   хорошо­ усвоило ленинскую “теорию отражения” и глубоко верит­ в  миссию  познания, предвидения и вообще  “научного­ руководства  обществом”.  На  самом  же  деле   есть­ ощущение, что российская дилемма “федерализма власти­ и  власти федерализма” как в предшествовавшие  годы,­ так  и в новых условиях президентства В.В. Путина  —­ это  во многом дискуссия, но дискуссия крайне важная­ для  работы  по утверждению эффективного  управления­ сложным обществом в условиях демократии.­   

 

—  Вы  являетесь  автором  статьи  “Этничность”  в­ международной “Энциклопедии социальной и  культурной­ антропологии”.  Это  понятие широко  используется  в­ социальных  и политических науках. Как Вы  трактуете­ это понятие, и каков его статус в современной науке?­  

Позволю  определить,  что  есть  этничность,   ибо­ употребление   многими  коллегами  данного   термина­ вместо  слова “этнос” чаще всего ничего  не  значит.­ Этничность  — широко используемая в науке категория,­ обозначающая  существование культурно  отличительных­ (этнических)  групп и идентичностей. В отечественном­ обществознании  широко употребляется термин  “этнос”­ во  всех  случаях,  когда речь  идет  об  этнических­ общностях     (народах)     различного     историко-­ эволюционного  типа.  Понятие  этноса   предполагает­ существование гомогенных, функциональных и статичных­ характеристик,  которые отличают группу  от  других,­ обладающих   иным  набором  подобных  характеристик.­ Современная концепция этничности подвергает сомнению­ подобный  взгляд  на  культурную  отличительность  и­ обращает  внимание прежде всего на ее процессуальную­ (социально  конструируемую)  природу,  подвижный   и­ многокультурный  характер  современных  обществ,  на­ практическое  отсутствие культурных изолятов.  Среди­ ученых  также  нет единства в подходе к  определению­ феномена     этничности,    но    есть     некоторые­ характеристики,   свойственные  общностям,   которые­ позволяют  считать  их этническими  или  говорить  о­ присутствии  этничности как таковой. К  числу  таких­ характеристик относятся:­   1)        наличие   разделяемых   членами   группы­ представлений    об    общем    территориальном    и­ историческом  происхождении,  единого  языка,  общих­ черт материальной и духовной культуры;­   2)      политически  оформленные  представления  о­ родине   и   особых   институтах,   как,   например,­ государственность,  которые могут  считаться  частью­ того, что составляет представление о народе;­   3)      чувство  отличительности,  т.е.  осознание­ членами  группы  своей  принадлежности  к   ней,   и­ основанные  на этом формы солидарности и  совместные­ действия.­   Важную   роль   в   понимании  этничности   играет­ соотнесение   социальных   и   культурных    границ,­ внутренних  (эмных) и внешних (этных) представлений,­ что   есть   та  или  иная  группа.  Характеристики,­ используемые  для определения этнических  групп,  не­ могут  сводиться  к сумме содержащегося  в  пределах­ этнических  границ культурного материала. Этнические­ общности   определяются   прежде   всего   по    тем­ характеристикам, которые сами члены  группы  считают­ для  себя  значимыми  (или эта  значимость  навязана­ извне) и которые лежат в основе самосознания.  Таким­ образом,   этничность   —   это   форма   социальной­ организации культурных различий.­   Исходя  из  этого, под понятием “народ”  в  смысле­ этнической  общности понимается группа людей,  члены­ которой  имеют одно или несколько общих  названий  и­ общие элементы культуры, обладают мифом (версией) об­ общем  происхождении  и тем самым  обладают  как  бы­ общей исторической памятью, могут ассоциировать себя­ с   особой  географической  территорией,   а   также­ демонстрировать чувство групповой солидарности.­   Представление о том, что этничность формируется  и­ этническая    общность    строится     на     основе­ иноэтнического  противопоставления   “мы   —   они”,­ является  недостаточным.  Этничность  как  компонент­ индивидуального  самосознания и как  общеразделяемая­ коллективная    вера    определяет    себя     через­ фундаментальные   связи   с   другими   культурными,­ социальными и политическими общностями, в том  числе­ государственными.  Это  означает,   что   этническое­ самосознание    отличительности    не    обязательно­ построено на негативной оппозиции и не обязательно в­ отношении других этнических общностей, в чем состоит­ глубокое заблуждение структурализма. Точнее сказать,­ что этническая общность (народ, этнос) есть общность­ на  основе культурной самоидентификации по отношению­ к  другим  общностям,  с которыми  она  находится  в­ фундаментальных связях.­   Этничность  формируется и существует  в  контексте­ того социального опыта, с которым связаны люди или с­ которым  они  идентифицируются  другими  как   члены­ определенной  этнической группы.  С  внутригрупповой­ точки  зрения, этничность основывается на  комплексе­ культурных черт, которыми члены этой группы отличают­ себя  от  других групп, даже если они  в  культурном­ отношении очень близки. Различия, которые они  могут­ проводить  по  отношению к другим,  обычно  довольно­ определенные  и  многоуровневые, тогда  как  внешние­ представления   о   группе   имеют    тенденцию    к­ генерализации    и   стереотипным   критериям    при­ определении  характеристик групп. Таким образом,  во­ внутренних и внешних определениях этнической  группы­ (народа, этноса) присутствуют как объективные, так и­ субъективные  критерии. Часто  бывает,  что  кровная­ родственность  или  другие объективные  критерии  не­ играют  определяющей  роли. Этничность  предполагает­ наличие  социальных маркеров как признанных  средств­ дифференциации групп, сосуществующих в более широком­ поле  социального взаимодействия. Эти различительные­ маркеры   образуются  на  разной   основе,   включая­ физический   облик,  географическое   происхождение,­ хозяйственную специализацию, религию,  язык  и  даже­ такие внешние черты, как одежда или пища.­   Интеллектуальная   история   термина    этничность­ начинается  в  1960-е годы, когда этот концепт  стал­ ответом  на изменения в постколониальной геополитике­ и  на  движения  меньшинств  во  многих  промышленно­ развитых  странах. Появление различных интерпретаций­ этничности   касалось  таких  разных  явлений,   как­ социальные  и  политические изменения,  формирование­ идентичности,    социальный    конфликт,     расовые­ отношения,  нацие-строительство, ассимиляция  и  пр.­ Существуют   три   основных  подхода   к   пониманию­ этничности:   эссенциалистский  (примордиалистский),­ инструменталистский и конструктивистский.­   Примордиалистский  подход  исходит  из  того,  что­ этническая идентификация (в отечественном варианте —­ “национальная принадлежность”) основана на  глубоких­ и основополагающих связях с определенной группой или­ культурой,  а  значит, и на существовании  реальных,­ осязаемых  основ этой идентификации,  которые  могут­ рассматриваться      или     как     преимущественно­ биологические,    или   как   культурно-исторические­ факторы.  На  этот подход оказал сильное воздействие­ эволюционизм   с   его  интересом  к  биологическим,­ генетическим  и  географическим факторам.  Осознание­ групповой   принадлежности   как   бы   заложено   в­ генетическом   коде  и  является  продуктом   ранней­ человеческой эволюции. В крайней форме  этот  подход­ рассматривает  этничность  в  категориях  социальной­ биологии как расширенную форму родственного отбора и­ связи, как изначальный инстинктивный импульс. Схожие­ построения  распространены и в российской литературе­ в   рамках   так  называемой  теории   этноса,   где­ социальный   биологизм   вместе   с   географическим­ детерминизмом   служит   основой   крайне   уязвимых­ конструкций    “жизни   и   смерти   этносов”,    их­ “пассионарности”,  “психо-ментального  комплекса”  и­ пр. Более социально ориентированными, но от этого не­ менее  эссенциалистскими  являются  доминирующие   в­ российском обществознании типологические конструкции­ этносов,  субэтносов, метаэтносов, а темы  экзогамии­ этносов как признака и условия их существования  или­ “компонентные” теории этноса присутствуют на  уровне­ учебной литературы.­   Культурный  вариант  примордиализма  рассматривает­ этничность  как  прежде  всего  разделяемую  членами­ группы   общность  с  объективными  характеристиками­ принадлежности: территория, язык, экономика, расовый­ тип,   религия,  мировоззрение  и  даже  психический­ склад.  Некоторые полагают, что этническая  общность­ имеет  первичное значение как социальный архетип,  и­ ее  игнорирование  в социологии и политике  является­ глубоким  заблуждением  (Н.  Глейзер,  Д.  Мойнихен,­ большинство  российских авторов). Этничность  —  это­ социальная    форма    групповой    лояльности     и­ экзистенциальное    значение,    проистекающее    из­ человеческой    потребности   иметь    преемственную­ принадлежность  (Ж.  Де Вос, Л.  Романуччи-Рос).  На­ основе    “этнических   корней”   создается    целая­ генеалогия   современных  наций   (Э.   Смит).   Для­ групповых     этнических    категоризаций     широко­ используются  историко-лингвистические классификации­ (Э. Сапир, Дж. Гринберг), историко-археологические и­ физико-антропологические   реконструкции,    которые­ привязываются с современной номенклатуре  этнических­ групп  и  к  их  историческому  и  пространственному­ картографированию (С.А. Арутюнов, В.П. Алексеев).­   Более  современные подходы в рамках этой  традиции­ признают субъективную природу этничности как и любой­ другой   формы  групповой  социальной  идентичности,­ только   обращенной  в  прошлое  и   оформленной   в­ современном   бытовании   через   культурно-языковые­ характеристики.   Эти   характеристики   ученые    и­ этнические активисты прослеживают через географию  и­ историю   той  или  иной  группы.  В  свою  очередь,­ культурный  багаж  и  его преемственность  позволяют­ находить  личное и социальное значение человеческого­ существования  и  дают ответ, почему  индивид  ведет­ себя  и  действует  в  соответствии  с  определенной­ традицией.  Культурно-языковая или  психо-культурная­ интерпретация  этничности  в  рамках  примордиализма­ также  рассматривает  этническую  идентичность   как­ неотъемлемую  психологическую  часть   “я”,   а   ее­ изменение   —   как  неестественное   и   навязанное­ человеку.  Подобные  взгляды  на  этничность  широко­ распространены   в  обществах,  где   этнокультурным­ различиям придается особая значимость вплоть  до  ее­ официальной   регистрации   государством   и    даже­ построения государственности на этнической основе. В­ рамках  этого  подхода выполнены  основные  труды  в­ отечественной этнографии, в том числе  и  на  основе­ социологического метода анализа (Ю.В. Арутюнян, М.Н.­ Губогло,  Л.М. Дробижева). Имеются его  авторитетные­ сторонники в зарубежной науке (У. Коннор, Д. Миллер,­ Р. Ставенхаген).­   В  то  же  время  социальное  значение  этничности­ включает  помимо  эмоциональных  моментов  также   и­ рационально-инструменталистские          ориентации.­ Этничность,  как бы пребывая с латентном  (“спящем”)­ состоянии, вызывается к жизни и используется в целях­ социальной   мобильности,  преодоления  конкуренции,­ доминирования и социального контроля, взаимных услуг­ и    солидарного    поведения,   для    политической­ мобилизации   и   для   достижения   гедонистических­ устремлений.   Инструменталистский  подход   с   его­ интеллектуальными    корнями    в    социологическом­ функционализме    рассматривает    этничность    как­ результат   политических   мифов,   создаваемых    и­ манипулируемых культурными элитами в их стремлении к­ преимуществам  и  к власти. Этничность  возникает  в­ динамике соперничества элит в рамках границ, которые­ определяются    политическими    и    экономическими­ реальностями   (Р.   Брасс).  Иногда   функционализм­ обретает    психологическую   окраску,    и    тогда­ манифестации  этничности  объясняются  как  средство­ восстановления утраченной коллективной гордости  или­ как терапия от нанесенных травм (Д. Горовиц).­   Все  подходы  к пониманию этничности  не  являются­ обязательно взаимоисключающими. Интеграция  наиболее­ значимых   аспектов  в  цельную  теорию   этничности­ наиболее  перспективна на основе конструктивистского­ синтеза,   в   котором   есть   чувствительность   к­ контексту.   Этничность  возможно  рассматривать   в­ системе    социальных   диспозиций   и   ситуативной­ зависимости  на  разных  уровнях  и  контекстуальных­ горизонтах: транснациональном уровне мировых  систем­ (У.   Ханнерц,  И.  Валлерштайн),  в  рамках  наций-­ государств с точки зрения “внутреннего колониализма”­ (М. Хечтер) или “структурного насилия” (И. Галтунг),­ межгрупповом  уровне в контексте  теории  культурной­ границы   (Ф.  Барт)  и  внутригрупповом  в   рамках­ психологических  теорий реактивной, символической  и­ демонстративной   этничности  и   стигматизированных­ идентичностей.­   Мне представляется продуктивной разработка подхода­ к  этничности  вне “традиционных культурных  типов”,­ как   культурной  гибридности  и  как  множественных­ лояльностей или как этнического дрейфа. Этот  подход­ позволяет рассматривать не человека в этничности (на­ отечественном  научном  жаргоне  —  “этнофора”),   а­ этничность  в человеке, что радикально приближает  к­ более   чувствительному  и  адекватному   восприятию­ “реальности”  и к более конструктивному  воздействию­ на этничность в смысле общественного управления.­  

—    Что   означает   официально   провозглашенное­ формирование  культуры  толерантности  в  российском­ обществе?­  

Если  Вас  интересует мое понимание толерантности,­ тогда повторю некоторые из методических положений  и­ рекомендаций,  которые  я сделал  для  осуществления­ программы  ЮНЕСКО “Культура мира”  в  России.  После­ предыдущего, сугубо теоретического ответа, это будет­ пример  “прикладной этнологии”,  которой  мне  также­ приходится заниматься.­   В  нашей стране проживает сложное по этническому и­ религиозному  составу население, в ней  имеют  место­ этнические  конфликты  и  напряженность  и   сложная­ религиозная   ситуация  в  ряде   регионов   страны.­ Межэтнические  противоречия и нетерпимость  являются­ одним  из  основных препятствий на пути  утверждения­ демократических  порядков  в  России,  осуществления­ социально-экономических преобразований и  достижения­ гражданского  согласия.  В  каких  основных   сферах­ должна  осуществляться деятельность  по  обеспечению­ принципов  и  климата  толерантности?  а)  По  линии­ органов  государственной власти и управления;  б)  в­ сфере  образования и воспитания; в) в сфере  средств­ массовой   информации;  г)  по  линии   общественных­ организаций   и   других   институтов   гражданского­ общества;  д)  в  области  научных  исследований   и­ прикладного  мониторинга.  Есть  общие  принципы   и­ установки,  которыми  следует  руководствоваться   в­ данной работе:­   1.   В   России  проживают  представители   разных­ национальностей  и  религиозных  убеждений,  которые­ пользуются   одинаковыми  гражданскими   правами   и­ свободами, в том числе правом сохранять и  развивать­ собственную    культуру   и   исповедывать    разные­ религиозные верования.­   2.   Межэтническое   согласие   и   сотрудничество­ являются  нормой и традицией населения  страны,  они­ обеспечивают  ее существование и развитие.  Граждане­ России   имеют   гораздо  больше   общих   историко-­ культурных   ценностей   и  общественно-политических­ установок,   чем  различий  на  основе   религии   и­ национальной принадлежности.­   3.   Нет  больших  и  малых  культур,  как  и  нет­ природного  неравенства представителей  разных  рас,­ национальностей    и    религий.    Неравенство    и­ дискриминация     порождаются     социальными      и­ политическими условиями, а нетерпимость и  конфликты­ возникают под воздействием неправильного воспитания,­ идеологического    воздействия    и     политической­ мобилизации.­   4.  Напряженность и конфликты возникают  там,  где­ неблагоприятная  социально-экономическая  обстановка­ соединяется с плохим управлением и когда политики  и­ безответственные  общественные активисты  используют­ этнический  и  религиозный  факторы  для  достижения­ власти и собственного благополучия.­   5.   Ксенофобия  и  негативные  стереотипы   могут­ возникать  среди  разных  категорий  людей  и  могут­ носить устойчивый и массовый характер, но есть  пути­ и меры, которые позволяют не допускать или устранять­ эти   явления.  Образование  в  духе  культурной   и­ религиозной   терпимости  является  основополагающим­ средством утверждения толерантности.­   6.  Государство,  его  общественное  устройство  и­ политика   могут   создавать  институты   и   климат­ неравенства и дискриминации, но государство обладает­ всеми  средствами, чтобы обеспечивать  межэтническое­ согласие,  и  только оно имеет право применять  силу­ для  противодействия  разжиганию  розни  и  насилия.­ Государственно-политическое  устройство   Российской­ Федерации обеспечивает возможности для равноправия и­ самоопределения народов в разных формах, а также для­ религиозных свобод.­   7.    В    утверждении   благоприятного    климата­ межэтнических отношений важную роль играют  средства­ массовой  информации,  профессиональная  культура  и­ литература,   но  через  них  же  могут  насаждаться­ предубеждения и ненависть, а также слухи и  призывы,­ которые могут приводить к конфликтам.­   8.   Нетерпимость,  рознь  и  конфликты  не  носят­ необратимого  характера, и они могут  устраняться  и­ разрешаться целенаправленными усилиями в  достаточно­ короткое время.­   Что    могут    сделать    различные    институты,­ организации,  отдельные люди,  руководствуясь  этими­ принципами?  Приведу  здесь  только  рекомендации  в­ области    научных   исследований   и    прикладного­ мониторинга:­   а)  необходимо наладить подготовку специалистов  и­ осуществление научных исследований по проблемам мира­ и толерантности, насилия и конфликтов, в том числе в­ рамках  таких дисциплин, как социальная  психология,­ социально-культурная    антропология,     этнология,­ социология, политология и история;­   б)   создать  центры  и  исследовательские  группы­ междисциплинарного  характера, а также  организовать­ издание специальных журналов, серийных публикаций  и­ методической   литературы  по   проблемам   мира   и­ конфликтов, рассчитанных как на специалистов, так  и­ на более широкую аудиторию;­   в)   только  ученые  могут  убедительно   показать­ несостоятельность  и  общественный  вред,  а   также­ преступный характер идеологий, программ и  действий,­ которые заключают в себе ненависть и вражду к  людям­ других рас, национальностей и вероисповеданий, и  их­ активная  позиция в данном вопросе  является  частью­ профессиональной этики;­   г)   только  ученые-специалисты  могут  установить­ более  глубокие  причины  и природу  нетерпимости  и­ конфликтов   и  наиболее  эффективные  средства   их­ предотвращения и разрешения;­   д)  в самом научном сообществе должна существовать­ атмосфера  осуждения и отторжения  тех  коллег,  кто­ своими  трудами и другой деятельностью  способствуют­ обоснованию расистских и националистических взглядов­ среди  населения,  а  также тех,  кто  симпатизирует­ радикальным  активистам и разрушителям общественного­ порядка и конституционно-правовых основ государства;­   е)  научные работники могут создавать неформальные­ сети    и    организационные   структуры,    которые­ осуществляют   мониторинг  состояния   общественного­ мнения,    межэтнических   отношений,   деятельности­ политических, общественных и религиозных организаций­ с  целью  выявления кризисных ситуаций  и  выработки­ прикладных рекомендаций;­   ж)   научные  работники  могут  и  должны   больше­ использовать   печать,  радио  и   телевидение   для­ изложения  современных  положений  науки  о  роли  и­ значении   культурных  традиций   и   межэтнического­ сотрудничества.­   Наконец,  десять  простых  истин  для  утверждения­ толерантности:­   1.  Толерантность — это не когда жители города или­ села  спокойно относятся к строительству мечети  или­ синагоги  недалеко от православного храма,  а  когда­ они   все  вместе  помогают  построить  новый   храм­ представителям другой веры.­   2.  Отдельный  человек может  быть  толерантным  в­ отношении   близких   и   друзей   любой   веры    и­ национальности,  но  быть ксенофобом  и  расистом  в­ более  широкой  общественной  среде  (на  работе,  в­ политике, в творчестве).­   3.   Терпимость  и  уважение  к  другой   культуре­ выражается   не  в  отсутствии  к  ней   негативного­ отношения,  а в стремлении ее познать и заимствовать­ то, что является ценным и полезным.­   4.  Установка на диалог и согласие дается труднее,­ чем  отторжение и вражда, ибо последние  не  требуют­ особых усилий по развитию личности и связаны с узким­ кругозором и невежеством.­   5.  Ксенофобия  и нетерпимость — это  свойство  не­ только ограниченных и плохо образованных людей,  ими­ могут  обладать и самые просвещенные люди, но только­ сопровождать   свои   взгляды   и   действия   более­ изощренными аргументами.­   6.  В демократических обществах могут существовать­ и  проявляться самые различные формы нетерпимости, и­ задача  государства и общества  —  не  допускать  их­ крайних,  в  том числе насильственных форм,  которые­ грозят     основам    общественного    порядка     и­ государственности.­   7.  С  противниками  мира и  сторонниками  насилия­ следует   бороться  не  только  методами   публичных­ кампаний   осуждения,  но   и   другими   не   менее­ эффективными   методами:  отказом   в   публичности,­ судебными преследованиями, просвещением и включением­ их  в  существующие  системы  институтов  власти   и­ гражданского общества.­   8.  Нетерпимость  к нетерпимости  может  порождать­ новую  нетерпимость и плодить ее новых  сторонников.­ Важнее  видеть  человека  в  человеконенавистнике  и­ постараться   воздействовать  на   его   взгляды   и­ поведение.­   9. Работа по налаживанию межэтнического согласия и­ предотвращению  конфликтов  требует   самоотдачи   и­ добрых  человеческих  качеств,  но  она  может  быть­ результативной,  если делается всеми  вместе  и  при­ поддержке государства.­   10.  Сильная  власть  и  благополучная  жизнь   не­ гарантируют  мира  и  согласия,  а  конфликты  между­ представителями  элит бывают  чаще  и  сильнее,  чем­ между  простыми  людьми, но порядок  и  благополучие­ дают   больше   возможности  избежать  нетерпимости,­ насилия и конфликтов.­  

— Ваши научные планы?­  

В  мои  научные планы входит издание в  этом  году­ дополненного     варианта    книги     “Политическая­ антропология”, поскольку изданная в 2000  г.  в  США­ издательством  “Эдвин-Меллен  пресс”   очень   малым­ тиражом   и  при  высокой  стоимости,  она  остается­ недоступной  российскому читателю. Мне  бы  хотелось­ издать  в  2001  г. небольшую книгу —  сборник  моей­ научной  публицистики. Предстоит работа с английским­ изданием  книги “Общество в вооруженном  конфликте”,­ которая   выйдет   в  издательстве   Калифорнийского­ университета  в  2002 г. По гранту фонда  Макартуров­ предстоит  публикация книги “Антропология российских­ трансформаций”.  В  дальних  планах   —   книга   об­ антропологии сложного общества в состоянии мира  (на­ примере какого региона — пока секрет).

                                                                                                         Интервью подготовил и провел В.В. Козловский    

                                                                                                        журнал "Социология и социальная антропология, 2001. том IV. № 4


 

В начало страницы